Алексей Ксендзюк

ДОЛГИЙ ПУТЬ МАГОВ

(История человеческого осознания)
(фрагмент из книги)

Пока речь идет о высочайшем, об истинной природе бытия, нет ни будд, ни демонов. Тот, кто освободился от страха и надежды, от зла и добродетели, поймет несубстанциональную беспочвенную природу заблуждения.

Миларепа

Я бреду по дороге - мертвый,
в сонном свете, но наяву;
и мечтаю, мертвец, о жизни,
безнадежно немой, зову
тех, кто сделал меня безгласным...

Хуан Рамон Хименес

Начиная краткий обзор эволюции мистико-оккультных учений, я хочу сделать две существенные оговорки. Во-первых, мы будем рассматривать только те дисциплины и учения, которые имеют отношение к реальным процессам психической трансформации личности, оставляя в стороне разнообразные изыски псевдонаучного толка, декларирующие постулаты, основанные исключительно на фантазиях их авторов или на сугубо религиозных идеях, никогда не подтверждаемых практикой. Сюда, помимо ортодоксальных религий, относятся алхимические эксперименты средневековой Европы, каббала, все виды мантики и астрология - последние, впрочем, могут оказывать психотерапевтическое, а значит и психоэнергетическое воздействие, что отмечает, в частности С. Гроф и другие исследователи. Это, однако, не меняет принципиально спекулятивной сущности этих учений. (О природе и механизме подобных косвенных воздействий будет сказано более подробно в соответствующем разделе. Если же говорить о каббале, то от нее следует отличать так называемых визионеров Меркавы, добивавшихся порой действительно изумительных результатов). Во-вторых, мы будем рассматривать эти учения в первую очередь с точки зрения теории восприятия - науки, оформившейся лишь в новейшее время и вряд ли принимаемой во внимание духовными искателями прошлых веков, если не считать ряда интроспективных прозрений и открытий, совершенных в древней Индии и древнем Китае, а также толтекской магии дона Хуана, представляющей в этом ряду удивительное исключение.

Особое положение, которое мистика и оккультизм занимают в культурном пространстве человечества, навязанная им оппозиция со стороны рационалистских воззрений современной науки, превратили данную область знания в бесформенную свалку самых разношерстных идей. Интеллектуальное пренебрежение технократов свалило в одну кучу тщательно разработанные психотехники древних учителей и наивные отголоски первобытной мифологии, подлинно философские прозрения и беспочвенную метафизику с ее шизофренической склонностью бесконечно строить классификации и схемы.

Существует известная путаница в наших представлениях о "духовном поиске". По сей день нет четких критериев для рассмотрения оккультизма как явления в истории человеческой мысли, нет методологии исследования или хотя бы ясных принципов, на которых мог бы строиться научный анализ. Есть, конечно, и объективные трудности в изучении этих тонких материй: дело в том, что мистика и оккультизм, во многом оставаясь детищем первобытного синкретического сознания, не отделяли себя от мифологии и религиозности, а напротив, стремились слиться с ним в едином порыве осмысления бытия. Целую эпоху они просуществовали в аморфном единстве, взаимно опираясь друг на друга и пытаясь подтверждать друг друга в рамках общего взгляда на мир. Их естественная (для раннего этапа человеческой истории) близость породила у исследователей распространенное заблуждение насчет происхождения оккультизма вообще. Обычно они полагают, что возникновение мистического мировоззрения (в самом широком смысле этого слова) связано с оформлением анимистических, мифологических, а затем религиозных представлений у древнего человека.

Очевидно, под этим подразумевают умственный процесс, который легко представить современному интеллекту: сначала первобытный мыслитель выдумывает некую абстракцию (анима, душа, жизненная сила - пусть даже в самой примитивной, так сказать, натурализованной форме), затем наделяет этим абстрактным качеством окружающие его природные объекты и явления, и, в конечном счете, опираясь на простейшие догадки, изобретает методы общения с "одухотворенной" реальностью, влияния на нее и т.п. Часть идей со временем становится догмой и превращается в фундамент для разделяемой этносом религии, часть - оказывается в оппозиции и образует народную магию, языческую ересь, позднее - лженауки и философский мистицизм.

Мы не станем утверждать, будто подобные процессы никогда не имели места, однако такая динамика развития свойственна, по всей видимости, уже относительно позднему периоду в истории духовной мысли, когда абстрактные идеи приобрели самостоятельную ценность и стали жить по собственным законам, отдалившись от непосредственного восприятия, т.е. эпохе культуры, времени интенсивного сотворения мифа о человеке и природе, опирающегося на сложившиеся стереотипы мышления, достаточно развитого, чтобы сделать полем исследования себя самого.

Если же обратиться к доисторическим истокам, где абстрагирование, анализ и синтез только зарождались и были совсем не очевидны едва пробудившемуся сознанию, то станет совершенно ясно: первые люди не могли мыслить подобным образом, ибо не имели никакого интеллектуального опыта, всегда и во всем следуя чувству, переживанию, непредсказуемым сенсорным впечатлениям, возбуждавшим в них непрерывное настроение тайны и трепет перед грандиозным вихрем внешней Реальности. Попробуйте вообразить, в каких условиях протекала психическая жизнь охотника или собирателя во времена каменного века. Моменты предельного напряжения и предельной бдительности (выслеживание дичи, бегство от хищников, постоянная борьба со стихиями, изобретение тех или иных способов защиты, выживания и т.п.) чередовались с иногда длительными периодами расслабления, неподвижности, апатии, которые невозможно было заполнить умственными развлечениями, т.к. их еще просто не существовало (вынужденное затворничество во время зимних холодов, монотонный труд вроде выделывания шкур или каменных орудий, пережидание муссонных дождей и еще много чего). При этом общее восприятие внешнего мира страдало неопределенностью, вещи и явления не имели в первобытном сознании ни четко сформулированных причин, ни даже фиксированных названий - все оставалось смутным, невнятным, плохо обоснованным, т.е. непонятным, неожиданным, непредсказуемо разнообразным. Экспериментальные данные, полученные современными исследователями восприятия, показывают, что подобное сочетание условий в значительной степени способствует возникновению измененных состояний сознания (или измененных режимов восприятия, в соответствии с принятой автором терминологией), а они, как станет ясно ниже, автоматически вызывают случаи непостижимых откровений и воздействий, относимых теперь к парапсихологии и экстрасенсорным перцепциям. Таким образом, к моменту формирования анимистических, мифологических и религиозных представлений, человек, скорее всего, уже обладал достаточно богатым опытом, намекающим на то, что его природа имеет измерение, выходящее за пределы пространства и времени, за пределы причинно-следственных связей, с которыми мы сталкиваемся в мире повседневного. Именно насущная необходимость как-то объяснить сложившееся двоемирие в опыте восприятия - необходимость, возникшая благодаря развитию интеллектуальных способов описания - вызвала к жизни идеи, приведшие затем к ранней религиозности всех видов. Думается, что конфликт между разными способами восприятия Реальности был куда более серьезной причиной зарождения религии, чем обычный страх перед непонятными явлениями природы.

Что же касается мифа и религии, то их влияние на разнообразие психического опыта древних оказалось парадоксальным. Несмотря на то, что их задачей было создание такого описания мира, где разные виды опыта могли бы существовать, не противореча друг другу, само достижение "потусторонних" переживаний заметно осложнилось. В модель Вселенной были введены сущности и силы, условия и закономерности, с которыми необходимо считаться. Между миром обыденного сознания и миром "сверхъестественного" возникла психологическая дистанция, о которой прежде никто не задумывался. Новые представления установили новый закон и особые требования; измененные режимы восприятия стали достижением, исключительным даром, благодатью. Если опыт потусторонних переживаний противоречил утвержденной модели, он объявлялся ложным, вредным, а позднее - дьявольским. Шаманство превратилось в профессию, что в конце концов привело к возникновению особой касты жрецов. Так целая область психических явлений перестала быть всеобщим достоянием и сделалась объектом специального культа для замкнутой социальной группы.

С другой стороны, процвела метафизическая спекуляция, которая чем дальше, тем больше обусловливала саму конкретику "потустороннего" опыта. Религиозная традиция очень быстро стала выполнять роль вполне определенной установки во всех случаях измененных режимов восприятия. Шаманы, а в еще большей степени - жрецы, начали бессознательно интерпретировать получаемые откровения в духе общепризнанного мифа, и в какой-то момент вообще перестали замечать сенсорный опыт, противоречащий традиционным представлениям. Как видите, религиозная мифология отдалила от человека измененные режимы восприятия, привела к искажению и обеднению его психического опыта.

Тем не менее, то и дело объявлялись люди, сумевшие преодолеть созданные официальной религиозностью барьеры. С исторической точки зрения они всегда являлись представителями либо предрелигиозного, либо пострелигиозного мышления. Конечно, сосуществование с развитым религиозным институтом, его метафизикой, философией и практикой, неминуемо накладывало на этих самодеятельных энтузиастов заметный отпечаток, с каждым веком все более весомый и разносторонний: их еретическая сущность подвергалась неизбежным метаморфозам, религиозные термины и спекулятивные конструкции вуалировали их генетическую чужеродность по отношению к массовой идеологии, и все же сам дух исследования хранил оригинальность культивируемого подхода, что и обусловливало настороженное к ним отношение правящего клироса. Предрелигиозные формы духовного поиска чаще всего оказывались тесно связанными с народной магией, о которой следует говорить отдельно.

Магия, ведовство, колдовство - все это принадлежало к промежуточному виду психоэнергетической практики, стихийно сложившейся в эпоху поздних анимистических воззрений, когда миф и религия уже зарождались, но пребывали в эмбриональном, почти неощутимом состоянии. Метафизика уже витала в воздухе, но не хватало последнего организующего усилия ума, чтобы соединить разрозненные догадки в единую антропоморфную модель мироздания и навсегда разделить догму и ересь, общепринятую идеологию и анархию свободного поиска. Маги и ведуны отдавали предпочтение эксперименту, терпимо относились к многообразию интерпретаций и часто пересматривали собственные воззрения, если практика того требовала. Они с легкостью блуждали в лабиринте самодельных предрассудков, иногда окончательно запутывались в сотканной ими паутине полуоформленных идей, но бывали способны совершить подлинную революцию и сделать таким образом шаг вперед на пути постижения Реальности. Однако их свобода от нравственных и этических ограничений порою оборачивалась духовной трагедией, когда сиюминутная выгода пересиливала высокое стремление к истинному знанию, что влекло за собой обращение к человеческому злу и распад личности. Тем не менее, высокая магия как своеобразная практическая дисциплина, направленная на постижение человека и мира, продолжала существовать, оберегая свои исследовательские методы от консервативного влияния религии. К сожалению, время сделало свое дело, и большая часть магических школ в попытках ассимилировать религиозную мифологию и метафизику окончательно деградировала, пав жертвой своей эклектической всеядности: их опыт стал однобоким, утратил разнообразие, а иллюзорное всемогущество ритуала отвлекло внимание магов на бессмысленные поиски ничего не значащих вещей. Необратимый развал магического направления мысли случился так давно, что сегодня мы имеем дело с поистине жалкими обломками второстепенных идей, заслуженно осмеянных еще в эпоху Просвещения.

Пострелигиозная форма духовного поиска имела относительно более счастливую судьбу. Это направление, собственно говоря, и получило название мистицизма или оккультизма, причем если первый традиционно связывается с общей мировоззренческой установкой, то последний подразумевает конкретные дисциплины, методы, практические техники, направленные на достижение "тайного знания" и необычных способностей.

Активно используя находки идеалистической и религиозной философии, мистики отчасти заимствовали, отчасти заново открыли психотехнические процедуры, известные древним магам. Они оказались способны удержать внимание на разрешении экзистенциальных проблем человека, объявить познание единственно достойной целью мистических упражнений, но развитое абстрактное мышление, спасшее их от падения в "магический материализм", сформулировало цели и идеалы, построенные на умозрительных фикциях, не имеющих ничего общего с Реальностью и отражающих только особенности человеческого интеллекта.

Поиски философского Абсолюта - предельно абстрактного принципа божества - могли привести лишь к культивированию психоэнергетических состояний, в которых переживание наиболее соответствовало умственному идеалу, выведенному благодаря логическим построениям теологов. Вопрос о том, соответствуют ли богословские рассуждения реальному положению вещей во вселенной, рассматривался весьма осторожно и никогда не выходил за пределы частностей. Дерзость древних магов более не привлекала оккультистов, безоговорочно признавших ряд ключевых идей религиозного сознания. Их еретические догадки в лучшем случае достигали пантеистического размаха, но идея всегда побеждала живое чувство, подчиняла себе любой опыт, и порочный круг замыкался: мистики осмысляли воспринимаемое с точки зрения заимствованной философии, а затем просто воспринимали мыслимое, не замечая, что бесконечно утверждают один и тот же способ галлюцинировать. Безусловно, они накопили богатый практический опыт и разработали психологические дисциплины, которыми и сейчас можно пользоваться для реального расширения способности воспринимать и подготовки к психоэнергетической трансформации (особенно это касается восточных школ оккультизма), но сами замерли на пороге, не в силах отказаться от метафизических заблуждений традиционного философствования своего времени.

"Вторая волна" духовного поиска, родившаяся на фоне институированной религиозности, разбилась о гранит вечно замкнутого на себе человеческого ума. Подсознательное разочарование, копившееся в течение столетий, в конце концов повернуло значительную часть пытливых европейских умов в сторону естествознания - натуральной магии, как тогда говорили. Очевидность физического эксперимента, повторяемость опытных результатов, возможность проверить ту или иную гипотезу с высокой степенью определенности - все это направило нашу цивилизацию по пути технологического использования окружающей среды, что и привело к апофеозу воинствующего материализма и прагматизма. Два изначальных мотива духовного поиска - стремление к познанию и стремление к власти над природой - получили возможность беспрепятственной реализации в чудовищно искаженном виде. И сегодня мы оказались в немыслимой ситуации, противоречивость которой многим еще только предстоит осознать.

Оглядываясь назад, мы видим, что история человеческого знания оказалась растянутой во времени реализацией одного фундаментального парадокса. Он с поразительной откровенностью бросается в глаза, как только мы принимаемся рассматривать эволюцию познавательных усилий человека во всей ее целостности, не избегая анализа ни магии, ни мистики и оккультизма, ни всех прочих духовных исканий. Ведь именно в туманных рассуждениях оккультистов самый главный вопрос разума "Что же есть человек и какова его судьба во вселенной?" прямо ставится во главу угла - безо всяких экивоков, затушевывания сути дела частностями, изощренными выкладками теоретиков вокруг специальных (и второстепенных) тем и вокруг обыкновенной словесной мишуры, переполнившей отдельные направления академической науки. Здесь и заключен тот самый парадокс умственного развития нашей цивилизации.

Мало того, что природа человеческого существа по-прежнему остается самым темным местом в организованном знании, - этот самый вопрос отодвинулся на периферию науки, в ту подозрительную область, что переполнена сумасбродными фантазерами и шарлатанами, в сферу так называемой паранауки, чтобы не мозолил глаза и не портил общий вид славных достижений вездесущей технологии. Даже психология и философия - дисциплины, по определению предназначенные взывать к сердцевине всякого вопрошания, к источнику чувства, мышления и воли, - пережили за последнее столетие серию настораживающих метаморфоз. Кажется, что утилитарный подход естественных наук заразил своими пагубными метастазами глубинную почву нашего мышления. Академических философов все меньше увлекают окончательные проблемы жизни и смерти, познаваемости и бесконечности бытия, они трудятся над интерпретацией социальных процессов, изучают индустриализацию и урбанизацию, национальное сознание и экологический дисбаланс, осмысляют успехи естественных наук и эволюцию эстетических идей - все эти, безусловно, важные вещи находятся в центре философствования, что мыслителю прошлого показалось бы несколько странным. Психология пошла в этом направлении еще дальше: природа сознания и психических процессов представляется весьма второстепенным вопросом на фоне педагогических исследований, проблем социальной адаптации, общения, практической психотерапии и т.д. и т.п. Это, конечно, не означает, что автор плохо относится к прикладным исследованиям в данных областях, но наблюдаемый симптом отхода от фундаментальной проблематики отражает, по всей видимости, безнадежный тупик, в котором оказались важнейшие науки о человеке. Призыв древних мудрецов "познай самого себя" натолкнулся на непредвиденные сложности - можно сказать, что на пути самопознания человечество потерпело жестокое поражение. В этом разделе мы попытаемся разобраться в причинах наших неудач и выяснить, есть ли надежда на какие-то реальные перемены в обозримом будущем.

Прежде всего следует хотя бы вкратце проанализировать современное отношение массового сознания к магии, мистике и оккультизму. В связи с этим нельзя не отметить всестороннее торжество мифа в человеческих представлениях об истории духовного поиска и истории цивилизации в целом. Не стоит, наверное, специально останавливаться на материалистическом скептицизме (который, при внимательном рассмотрении, опирается на миф ничуть не в меньшей степени, чем глубокомыслие современных теософов) - нам он слишком известен. Материалистическая вера не страдает особой тонкостью подходов; последовательные атеисты воображают, будто древние цивилизации пали жертвой собственного невежества и корыстного шарлатанства со стороны жуликов-жрецов, бессовестно эксплуатировавших глупых и суеверных соплеменников. Иногда еще утверждают, что религиозные институты были необходимы для успешного государственного строительства, а пророки и духовидцы либо прикидывались, дабы обрести политическую власть, либо болели неизлечимыми в то время психическими расстройствами.

Существуют и другие мифы - более привлекательные, порою не лишенные драматического пафоса с поистине космическим значением, но, в конечном счете, столь же далекие от безразличной Реальности, движущейся в невидимом и невообразимом для нас направлении, скрывая, как всегда, свою многомерность от нашего восприятия. Скажем, до сих пор живет миф о том, что история человечества отражает его непрерывную деградацию. Миф о прогрессе, вывернутый наизнанку, выглядит тоже по-своему увлекательно, завораживая мрачным торжеством хаоса.

Историческое мышление современного человека, как и человека, скажем, античного, совсем не является результатом реального исторического процесса - если мы говорим сейчас о субъективной репрезентации истории в сознании индивида. Упрощенный (иногда до примитивизма) комплект исторических сведений, который можно без преувеличения назвать повальной инъекцией среднего образования (и не только в этой стране, речь идет о цивилизации вообще), в обстановке идеологического напряжения уже несет мифологическую нагрузку; если же идеологического напряжения нет, то он обильно удобряет почву для личного или коллективного мифа об истории сообразно с фантазиями и пристрастиями граждан. Коротко говоря, история в голове человека - это миф, и мир, т.е. конечный продукт истории, ее результат, ее сегодняшняя реализация - тоже миф. И в таком положении дел нет ничего оскорбительного для человеческого рассудка, ибо мифические категории (т.е. категории, репрезентирующие человеческое воображение, антропоморфные и антропоцентристские) - его главное и почти единственное содержание. Уйти из мифа вообще, а не перебраться из одной мифологической системы в другую, дано немногим, и именно этим занимается магия дона Хуана Матуса.

Концепция инволюции (нисхождения ко все более примитивному, к распаду и энтропии), время от времени возникающая в качестве предмета для полемики среди ученых, энергично проповедующих космический пессимизм, по своим причинам (порою драматичным, мрачно бунтарским, отчаянным) согревала душу многим мистикам и оккультистам. Любопытно, что народная магия изначально не симпатизировала антиутопическим настроениям интеллектуальных духовидцев, и в тех немногих местах, где она может существовать, не участвуя в борьбе с религиозностью и технократической экспансией, по сей день предпочитает более светлый взгляд на развитие мира. Их обители уединенны и покойны - маги не ждут "конца света" и не льют кровавых слез над погрязшими в скверне единоплеменниками. Маги вообще не отождествляют себя с социумом и гораздо больше нашего знают о том, как устроен человек в мире.

Упрямые оккультисты - невольные противники ортодоксии и технологического пути развития - в незапамятные времена почуяли грядущее "осквернение святынь". Все, что делал человек для закрепления, оформления, структурной унификации описания мира, затрудняло путь мистика к Неведомому, к Тайне, к Богу. Возникла даже идея о постепенном сокрытии Божества от творения - особенно к ней склонялись каббалисты и гностики, так как в христианское время подвергались гонениям и были вынуждены держать свои взгляды при себе. Древние века, когда разум был немощен, язык аморфен, а восприятие раскрепощено, были эпохой постоянного излияния Божественного света; всякая душа полнилась благодатью и могла лицезреть чудесное таинство творения, не имея нужды в более грубых удовольствиях, а также пище, жилье и т.п., поскольку благодать - Свет Божественного - укрывал их в стужу и кормил нектаром. Социальная сторона этого belle epoque ("золотого века") сводилась ко всеобщему равенству всех перед Богом, что, разумеется, создавало умиротворенность и взаимную любовь граждан. Теперь же мы скатились к железному веку - эпохе эгоизма, вражды, конкуренции, полного очерствления душ и их бесчувственности к благодати, эпохе технологического разума, материального потребления, а это порождает кровавые войны, массовый невротизм, уничтожение живой природы - и, в конечном счете - уничтожение самого человека.

В разряд подобных идей входит сама ветхозаветная доктрина о грехопадении человека (тогда-то Бог и "сокрылся"). Оскомину набили многочисленные гипотезы, версии, даже "теории" о древнейшей высокоразвитой цивилизации, погибшей по собственной глупости или в результате космической случайности. Осколки их "высшего знания" позволили нынешнему человечеству снова взяться за ум - но есть еще (должны быть!) тайные хранилища их информации, и когда мы доберемся до этих тайников, разрешится вековечная тайна земной расы.

Легенды этого толка, сколь бы утопичными и банальными они ни были, в психологическом плане отражают единственный факт - ощущение утраты и связанную с ней горечь. Стремительно развиваясь, род человеческий утратил некий дар, некое свойство, чувство, делавшее человека более гармоничным, быть может, более благополучным или более естественным. Теперь мы сожалеем об утраченном богатстве (духовном или материальном), утраченной силе, знании и т.п. Несомненно одно: утрата оказалась существенной, куда более существенной, чем потеря невинности, младенческой наивности или просто молодости.

С точки зрения теории восприятия, к созданию которой нас подталкивают книги Кастанеды, имел место двойственный процесс, для человечества неминуемый, в котором нельзя усмотреть ни падения, ни восхождения - ничего, кроме становления вида, т.е. созревания такого типа существ, которые в силу своей оригинальной конституции обладают огромными недостатками и огромными, небывалыми преимуществами. О тех и о других я буду говорить достаточно много.

Пока же следует сказать о том, что история человечества в целом представляет собою историю формирования и усиления его тоналя. Чистая интуиция, внеразумное восприятие, невербализуемое неформализуемое чувство Реальности, т.е. непосредственный психоэнергетический резонанс (контакт) с нагуалем, дарующий непостижимую эффективность действия и прямое постижение (видение) текучести и разнообразия энергетической вселенной, источник живительной силы, который в нагуале повсюду - все это плавно скрылось, ушло в сторону, стало незначительным, непонятным, в результате чего пугающим, вытеснилось за границы поля ясного и четко структурированного сознания. Это обманчиво ясное поле, вытеснявшее на периферию психического пространства все больше чувств и способностей, одновременно удаляло насыщенность красок, нефункциональную эстетику форм, полноту пространства ("сок воздуха", как сказал поэт), отрезало все "излишние" ореолы, эховые следы, которые есть у каждого предмета, у каждого живого существа, устраняло тени, нюансы, полутона...

Описание мира, сотворением которого занялся постепенно растущий разум, мгновенно обнаружило свои преимущества. Предметы становились все более узнаваемыми, отношения между ними - все более определенными. Живые существа, и в первую очередь себе подобные, почти сразу заняли однозначную позицию - "другие", "не-я". Возник субъект (Я) и объект (Оно), появилась возможность манипулировать другим, ведь другое отделено от "я", и судьба другого имеет куда меньшее значение, чем судьба Я. Такое противостояние требовало поддержания через постоянное интеллектуальное усилие: ведь именно интеллект разделил вещи и в определенном смысле развязал войну между человеком и миром.

Дальнейшая судьба тоналя как аппарата, поддерживающего описание мира, была предрешена. Стремясь охватить все доступное ему пространство, он все больше "редактировал" поступающий извне сенсорный сигнал, все больше искажал его для сохранения собственной цельности, устранял сигнал вообще либо заменял его другим по собственному усмотрению. Однако, устранение всех противоречий и неясностей - работа, требующая непрестанного развития интеллекта, всех способностей произвольного мышления, каждодневного совершенствования умения абстрагировать в ментальном пространстве: выделять одни качества объектов, вуалировать другие, объединять объекты в группы, классы, категории и т.п. Это положение с неизбежностью обостряло произвольное внимание, одновременно сужая его поле и навязывая ему отобранные интеллектом стереотипы функционирования. Произвольное внимание, если вдуматься, для человека с развитым тоналем - вещь несуществующая. Генератором воли в данном случае является тональ; его описание мира вместе с вытекающими отсюда потребностями и интересами направляет луч внимания, заставляет его фокусироваться на объекте или рассеивает его. Наше внимание - всего лишь проекция нашего тоналя. Оно не способно фиксировать и, тем более, удерживать в области наблюдения, созерцания, изучения ни одного явления, если оно предварительно не внесено в инвентаризационный список - своеобразный банк образов и понятий, составляющий наше описание мира.

Трудно судить о масштабности тоналя, о его размахе в деле освоения ясно сознаваемого поля восприятия, но то, что мы утратили гораздо больше, чем можем себе представить, а приобрели маленькую, зато ярко освещенную площадку с ограниченным количеством однообразно структурированных объектов, - вне всякого сомнения. Этими однотипными структурами можно играть, бесконечно комбинировать и дробить их, по-всякому соединять между собой. И все. Это - наш мир, мир нашего тоналя. Он включает в себя крохотную область Реальности, деформированную и спрессованную разумом, языком, описанием. В нем можно открывать любопытные частности вечно - он вам никогда не наскучит. Есть только одно существенное "но". Плоть от плоти Реальности, тональ, тем не менее, бесконечно далек от нее и прилагает неустанные усилия, чтобы изолировать вечное чудо и неописуемую красоту нагуаля от нашего восприятия, от нашего "запрограммированного" описанием мира внимания. Таким образом, мы находимся в ситуации, где описание мира непрерывно усложняется, форма его становится все более совершенной, а внешняя, подлинная Реальность отдаляется от нас в непроглядную тьму с каждым шагом.

Ностальгия по Реальности и чувство безысходности - вот главное содержание бессознательного, рождающего память о "золотом веке", представление о падении в пропасть и в грядущий мрак.

Но человек не желает расставаться с мечтой об утраченном рае. Он хочет верить, что существует "эзотерическое знание" - знание для избранных о том, как вернуться туда. Иные духовные школы безобразно этим спекулируют, созывают учеников, апеллируют к своему мнимо древнему происхождению - и это уже явная несуразица, ибо чем знание древнее, тем менее оно вербализуемо - более того - тем менее оно актуально для современников, ибо тональ древних отличался от тоналя нынешнего человека разительным образом. Ссылки на этические причины сокрытия знания от профанов - только уловка, ибо на самом деле знание либо непередаваемо вообще, либо его усвоение требует полной трансформации личности, на что массовое сознание не способно в любом случае.

И если уж говорить об "эзотерическом знании", то лишь как о памяти доинтеллектуальной эпохи, памяти немого и неразумного переживания мира. Такое знание бывает невероятно эффективным, но не является достижением вида; напротив, это атавизм, руины, фрагменты, археологическая диковинка, ценная для исключительно одаренных визионеров (которые также несут в себе этот атавизм, генетический отголосок первобытного провидца), но в таком виде бессмысленная для выросшего и изменившегося человечества. Так что призывы вернуться туда, где можно вновь сложить из осколков бесформенного истукана, дававшего власть далеким предкам, - либо наивная утопия, либо мракобесие, либо корыстный обман с целью установления теократических порядков.

Превращение подлинной магии в "эзотерическое знание" - свидетельство необратимого изменения человека (с одной стороны) и принципиальной неадекватности древних методов постижения Реальности для нового человека, свидетельство глубочайшего падения магии, того, что в теперешнем своем виде для нас она утрачена навсегда, превращена в аттракцион, кунсткамеру, балаган.

Наверное, поэтому и нет серьезных исследований магического знания. С одной стороны - восторженные разглагольствования неофитов, с другой - глубокомысленное описание никому не нужных ритуалов, именуемых (очевидно, по ошибке) "магической практикой". Со стороны науки - либо этнографическое любопытство (т.е. та же антропология в определенном смысле), либо жесткий и насмешливый критицизм.

Мы сидим в темноте и не желаем зажечь свет. Ницше и Фрейд, философские драмы XX века, разверзшиеся бездны экзистенциализма - все проходит, не задевая нашу развлекающуюся аудиторию. Те же наивные мифы, прогрессизм, утопизм, нигилизм... Мы во тьме.

КОЛДУНЫ, ШАМАНЫ, ЖРЕЦЫ

Итак, история духовного поиска с возникновением религии претерпела поразительные метаморфозы: архаическая магия и порыв религиозного чувства теперь относятся друг к другу как полярные противоположности, позабыв, что берут начало из одного источника, что на самых ранних этапах своего существования составляли единое целое Именно магия подарила религии многие идеи и научила "думать о невидимом".

Конечно, религия родилась не вдруг. Первобытные сказания, в конце концов превратившиеся в миф, вначале всего лишь удовлетворяли потребность племени в осознании своей уникальности, т.к. наличие собственного культурного прошлого отделяло данное объединение людей от чужаков, удерживало его от слияния с другими, аморфными группами, зачастую стоящими на более низком уровне развития, воспитывало сознание племенной целостности - общее прошлое, которое всегда подчеркивало наличие легендарного общего предка, подразумевало общее будущее, давало надежду на устойчивость социальных связей, наделяя их перспективой в потоке времени. И все же человеческий ум с самого начала был склонен задавать вопросы, которые вынуждали сказителей выходить за рамки легенд о культурных героях и удивительных подвигах первых вождей племен. Проходили века, и кроманьонцы (понятия не имевшие, что им дадут такое прозвище цивилизованные потомки) томились неразрешимыми проблемами: откуда взялся род человеческий? почему человек так сильно отличается от прочих живых тварей? как возник мир и есть ли у него предел? какова все-таки окончательная судьба человека и мироздания в целом? Сказители, наверное, больше других размышляли над этими вечными вопросами. Сообразительные слушатели тоже домогались у них ответов, поскольку почитали их за мудрецов и носителей коллективного знания предыдущих поколений. Подобное вопрошание не появилось, конечно же, на пустом месте: в некотором смысле вопрос уже подразумевал возможность ответа - эволюция интеллекта, можно сказать, является эволюцией вопросов. Парадигма интеллектуальных операций, освоенная разумом, обусловливает как всю совокупность возможных на данном этапе развития вопросов, так и всю совокупность возможных ответов.

Миф рождался именно таким образом: описание мира, имевшее определенную почву в виде чувственного опыта и наблюдений, росло и оформлялось вместе с совершенствованием интеллекта, который задавал вопросы и придумывал ответы на них, сообразно со степенью своей изощренности. Сказители постепенно превращались в мифотворцев, история племени - в рассказ о сотворении мира и человека, и именно здесь, на этой грани древнего творчества, впервые возник образ демиурга - созидателя, творца и правителя всего существующего. Далеко не сразу этот образ приобрел антропоморфные черты: человек еще чувствовал себя слишком слабым и слишком незначительным во вселенной. Какое-нибудь крупное и опасное животное, державшее в страхе всю округу, куда больше походило на высшее существо, порождающее мир и правящее в нем. Антропологи хорошо знают, что первобытное сознание больше уважало звериную силу, нежели человеческую. Многие племена, чтобы вызвать уважение соседей (и, в первую очередь, самоуважение), объявляли, что ведут свою родословную от медведя, пантеры, орла, огромной обезьяны, ужасного вепря и т.д. и т.п. Вряд ли в те века демиургу стали бы приписывать человеческие черты; и действительно, то, что старые боги часто имеют звериные "атавизмы", - давно известный антропологический факт. Тем не менее, образ демиурга, каким бы он ни был, требовал к себе особого отношения, особого чувства, порождал поклонение и ритуал поклонения. По сути, как раз в этом моменте берет свое начало история собственно религии. Дальнейшее ее развитие опять же следовало зарождающимся интеллектуальным потребностям и во многом отражало изменения в человеческом отношении к самому себе. Совершенствуя интеллектуальный аппарат, древний человек становился все более изобретательным и независимым от внешней природы, все очевиднее демонстрировал свои преимущества перед сильными, но неразумными созданиями. Боги, созданные его воображением, постепенно приобретали сходство с человеком, оставаясь символами могущества, власти и созидания.

Процесс "очеловечивания" богов почти полностью завершился уже в историческое время. Политеизм древних цивилизаций (египетской, вавилонской, античной), политеизм ариев и этнических общностей, населяющих Индостан, - всем известные иллюстрации позднейших этапов формирования религии. Природные силы, непобедимые для древних и вызывающие трепет своими масштабами, дали богам плоть и сверхчеловеческую власть, но облик и разум им подарил человек, утвердивший себя в мире и уже примерявший на себя немыслимую прежде роль "царя природы".

Таким образом возник самый древний и самый распространенный (даже теперь) тип религиозного мировоззрения и ритуала - мы назвали его мифологическим. Мифологические религии и поныне преобладают на обширных территориях различных континентов: Азии, Африки, Латинской Америки. Вопреки интенсивной христианизации народы многих стран упрямо держатся за свои традиционные верования. В наибольшей степени это касается индусов и народов Африки. Если же внимательно поглядеть на Латинскую Америку, то легко заметить, что там насильственно привитый еще конкистадорами испанский католицизм самым непринужденным образом перемешался с религиозными верованиями коренного населения и, по сути, превратился в некий апокрифический вариант христианства, в котором именно мифологический компонент является ведущим, без особого успеха пытаясь конкурировать с чисто мифологическими культами, популярными среди простонародья. Самым распространенным отношением к религии здесь оказывается скрытый политеизм - люди в этих краях очень часто полагаются как на помощь Иисуса Христа, святой Марии Богородицы, целого отряда христианских святых и великомучеников, так и на местных, языческих божеств, духов и т.п., тайком обращаясь к шаману, прорицателю или гадалке. Такую религиозность нельзя не трактовать как мифологическую, поскольку ее настроение, ее взгляд на мир, конкретность "потусторонних героев" - все от начала и до конца пронизано мифом, питается им и превращает всякого своего последователя в соучастника мифического действа - даже в том случае, когда он владеет грамотой, читает Новый Завет и является примерным прихожанином.

Если мы прибегнем к принципиальной классификации религиозных течений и институтов, то можем смело распределить их между тремя направлениями (которые, как мы увидим дальше, отражают три последовательных этапа в развитии тоналя и самосознания): мифологическим, идеалистским и нигилистическим. Мифологизм, безусловно, остается самым распространенным элементом религиозности, иногда - основополагающим; исключением здесь можно считать строго нигилистические концепции, последовательно претворяемые в религиозную практику - их мы находим в южном буддизме хинаяны и японском дзэн-буддизме, очищенном от народных суеверий и той массовой мифологии, что по праву называют синто-буддистской, характерной в основном для общенационального сознания японцев и остающейся вдохновляющей силой для зарождения всяческих легенд во внешнем круге сторонников, т.е. в среде непосвященных, испытывающих при виде буддийских одеяний религиозный трепет.

Мифологический аспект в той или иной степени пронизывает даже идеалистские по своей сути религии, например, христианство и ислам. В гораздо большей степени мифологическое мировоззрение характерно для религий, пребывающих в стадии становления, так называемых переходных религиях, где идеалистский акцент с веками все более усиливается. Вышесказанное, на мой взгляд, ярко иллюстрирует эволюция иудаизма, чья конкуренция с христианством за последнее тысячелетие сильно изменила внутреннее настроение и теологические интерпретации иудаистской доктрины.

Единственным религиозным институтом, в основе своей сохранившим шаманистические идеи, тесно переплетенные с архаической магией, остается тибетская религия бон - во многом благодаря длительной изоляции Тибета от мусульманско-христианской экспансии и исключительной терпимости буддизма, никогда не стремившегося вытеснить бон и даже сотрудничавшего с ним, пользуясь своим излюбленным приемом осторожной ассимиляции местных верований. Как мы знаем, результатом этой многовековой ассимиляции стал ламаизм - пожалуй, самая аморфная и эклектическая разновидность буддизма, попытавшегося в духе махаяны совместить несовместимое и открыть широкую дорогу к просветлению для представителей самых слаборазвитых в интеллектуальном отношении групп местного населения.

Необычным примером полноценного развития на почве шаманизма религиозного института со всеми его атрибутами является японская религия синто. Здесь можно ощутить присутствие древнейшей магии, которая позднее помогла сотворить мифологический космос, и в нем уже магическая процедура стала жреческим обрядом. Я имею в виду в первую очередь важнейший синтоистский обряд охараи (Великое Очищение) - в нем легко проследить путь от магического акта к шаманскому обряду, и - затем - от шаманского обряда к космологическому мифу. В окончательном виде он оказался связан с великими мистериями кагура, где речь идет о соперничестве богини Аматэрасу и бога Сусаноо, об удалении Аматэрасу в пещеру и о том, как богам с помощью магического воздействия удалось заставить Солнце (богиню Аматэрасу) вновь взойти над землей. О близости синтоизма к шаманскому мировоззрению вместе с его еще не увядшей, а только растерявшейся в паутине суеверий магии, говорит и сохранившийся до сего дня магический обряд Великого Очищения охараи, и поразительное изобилие божеств (более 1400!) - только маги, превратившиеся в силу социальной необходимости в шаманов, могли обожествлять такое количество самых разнообразных сил, встречая их в измененных режимах восприятия.

Итак, все современные религии оказываются в конечном счете отдаленными последствиями поступков отнюдь не коллективных, а индивидуалистических. Человек желает познать то, что для его культуры, его этноса или племени, неведомо. Он уединяется или уходит в маленький мир единомышленников. Здесь он обретает некоторое странное знание, которое выделяет его из общины в еще большей степени. В глазах соплеменников он - маг, колдун, медиум и т.п. Как признают современные исследователи магии, от профанов его отличает способность "произвольно переходить от "обычного"... к "необычному" состоянию сознания. Так складывается фундаментальная структура магического знания, или ядро шаманизма". (Rutherford W. Shamanism. The foundations of magic. Wellingborough, 1986.)

Колдун - вовсе не шаман, о чем важно помнить, поскольку в приведенной цитате эти понятия смешиваются. Колдун (маг) обретает "океаническое чувство" единства с миром, его восприятие шире и острее, чем у обычного человека, кроме того, он способен вступать в контакт с существами "потусторонними" - и те ему помогают, будь они жителями параллельных миров или галлюцинациями изощренного визионера. Именно способность произвольно менять режим восприятия позволяет магу совершать невероятные вещи: становиться невидимым, летать, произвольно изменять свой облик, существовать одновременно в двух местах и т.п. Если маг желает сосуществовать с социумом, продолжая активно заниматься своей магией, то он вынужден надевать маску шамана - сочинять мифы, лечить, поддерживать дух племени, предсказывать события и всячески помогать социальной активности вождей. Конечно же, первобытная мифология - это прежде всего собрание сочинений шаманов, их изобретение, позволявшее как-то объяснить мир и свои способности. Сами маги честно признавались друг другу, что не знают, с чем сталкиваются в измененных режимах восприятия, как не знают и не могут понять механизма собственной магии. Единственное, чему учили маги своих учеников из поколения в поколение, так это "технике трансиндукции", т.е. тому, как переходить от "обычного" состояния сознания к "необычному".

Однако для племени шаман, как человек особенный, был первым юристом и законодателем, он устанавливал нормы поведения для всех, правила общежития, диеты и гигиены, можно сказать, что шаман таким образом формировал нормативно-регулятивные условия общественного развития, которые сами по себе "объективно" не могли бы появиться.

Два совершенно не похожих друг на друга детища породила магия: религию и науку. Так уж случилось, что шаманские россказни с веками обретали все более сакральный характер; постепенно, шаг за шагом, миф превращался в религию. Тому же процессу способствовала вначале вполне разумная склонность шаманов отвергать стихийно формирующийся опыт каждого отдельного члена племени под видом "мнимого знания". Привилегию добывать знание и экспериментировать с ним маг, превратившийся в шамана, оставил себе.

С другой же стороны, маги упорно следовали идеям, для религии совершенно неприемлемым. Еще Дж. Фрэзер отмечал, что магия разделяет с наукой убеждение в постоянстве и единообразии природных закономерностей, и потому она противоположна религии, которая прямо обращается к покровительству личных высших сил. Магия же исходит из способности человека самому воздействовать на объект и достигать поставленной цели не тогда, когда боги удосужатся помочь, но когда соответствующим образом организована сама деятельность человека. Разумеется, подобный подход создавал предпосылки для зарождения естественнонаучного знания в той форме, какую мы сегодня видим.

Столкновение с племенами, несущими иную идеологию, иные мифы, иной образ жизни, вынудил единомышленников защищать свои идеалы. Представляется, что подобные ситуации и провоцировали возникновение религии. Шаманы уже не просто представляли своему племени мифологический спектакль, занимались знахарством и призыванием дождя - они стали стражами придуманного ими культа, они стали жрецами. Они призывали вождей и владык строить храмы, разнообразные скульптуры и прочие культовые сооружения, дабы устрашить соседние народы и показать им, чьи боги могущественней. Они же превратили шаманские психотехники перехода в измененные режимы восприятия в страшную тайну, принялись скрытничать и делать из себя важных персон - государства укреплялись, и жрецы становились у трона. Всячески распространялась идея высшего избранничества. Никто, кроме избранных, не может и не имеет права входить в потусторонние миры богов, героев и великих предков. Так было расколото общество, так выхолащивалось знание и постепенно уходило во мрак былых столетий.

Теперь мы знаем, что измененные режимы восприятия доступны любому человеку. Каждый, если он обладает некоторой настойчивостью, может испытать на собственном опыте разнообразные "видения", встретиться со "светящимися существами" и т.д. и т.п. В Средние Века их сожгли бы на костре за подобную самодеятельность, а две-три тысячи лет назад они могли бы возглавить целые народы и, подобно Моисею, водить их по малонаселенным районам, дабы обрести в конце концов "землю обетованную". В 80-е годы XX столетия М.Харнер организовал в США курсы шаманов, которые посещают все, у кого возникнет такое желание. Согласно свидетельствам тех, кто прошел курс, они научились входить в транс и в этом состоянии действительно переживали связные и красочные картины "иного мира", дающие основания для мнения, что душа способна выходить за пределы тела и совершать удивительные путешествия. Студенты Харнера "выходили" из тела и могли наблюдать со стороны за тем, что происходит с их физической оболочкой. Подобные сообщения поступали не только от тех, кто специально занимался магией - иногда так называемый "выход астрального тела" (движение точки сборки, по терминологии Кастанеды) случался с людьми под действием лекарств, сенсорной депривации, голодания, в необычных или стрессовых ситуациях. Прибегнув к практике, описанной у Кастанеды, я с удивлением обнаружил, что и со мною может происходить, например, сновидение или выход воспринимающего центра за пределы физического тела.

Словом, достояние богоизбранных пророков и учителей всемирных духовных учений - всего лишь одна из способностей нашей психики, о которой мы практически ничего не знаем и по сей день. Таким образом, склонность всех народов Земли создавать религии - явление не столько социальное, сколько биологическое. М. Элиаде, прослеживая развитие религиозных идей начиная с палеолита, например, полагает, что это характерные для разных эпох и культур выражения извечно свойственных человеку, единых в своей сущности структур религиозного сознания. (Eliade M. A History of Religious Ideas. Vol. 1. L., 1979; Vol. 2. Chicago, 1982.) И с этим трудно поспорить, поскольку присущие человеку структуры сознания действительно функционируют таким образом, что на определенном этапе развития его интеллекта не могут не породить религиозную идею; как бы ни стремились мы жестко закрепить свое восприятие в сфере обыденного, флуктуации перцептивного центра указывают нам на "странное" мироздание снаружи. И вполне естественно, что человек именует его Божественным.

В дальнейшем этот процесс оказывается под руководством интеллекта, закономерностей развития описания мира, или, выражаясь языком дона Хуана, - под началом тоналя. Отцы церквей начинают философствовать. Вначале они просто упорядочивают старые мифы, записывают их, создают Священное Писание - на этом фундаменте устанавливается пантеон или Престол для Единого Бога, ему поют псалмы, его (их) славят в храмах, ему (им) приносят разные дары и жертвоприношения. Иные религиозные мыслители достигают утонченных высот метафизики, устраняют всякий намек на многобожие, производят идеологическую ревизию текстов и утверждают последовательную религию идеи - религию идеалистскую. Если философствование не прекратится, как это случилось в древней Индии, интеллект приходит к пределу своей способности абстрагировать и утверждает, что Реальность - Ничто, Пустота. Правда, в этой Пустоте непонятным образом продолжает существовать целая толпа различных "потусторонних" помощников и спасителей - боддхисаттв, аватаров и пр. Им только отказано в миросозидательной функции, а в общем - вполне можно поклоняться, просить помощи, возводить храмы и воскурять фимиам. Такая странная религия, где Высший или Единый Бог отсутствует, может быть условно названа нигилистической.

К последней разновидности относятся буддизм и, до некоторой степени, даосизм. Оговорки по поводу даосизма весьма существенны - этот уникальный институт сохранил древнейшие постулаты магии с наименьшими потерями или искажениями. Даосы увидели суть бытия в неизреченном Пути вещей, или Законе вещей. Они искренне старались не абсолютизировать ни одного человеческого понятия, верили только в гармонию и не верили человеческим идеям о добре и зле, как не верили в Великую Фикцию, поразившую все религии и все духовные учения Земли - я имею в виду замечательное произведение нашей фантазии, дихотомию (разделение надвое) человеческой природы: физика и психика, тело и душа, тленная оболочка и вечное сознание, которое не прекращается после разрушения физиологического аппарата, обеспечивавшего центральную нервную систему необходимой энергией. Подобно многим древнейшим магическим школам мысли и праксиса даосы никогда не разрывали тело и душу - только в их союзе они видели возможность для полноценного существования человека. Потому они страстно искали бессмертие - физическое бессмертие здесь, на земле. Неужели они были столь наивны, столь преданы традициям давно ушедших предков, что не соблазнились особенной Пустотой буддизма, вольно гулявшего по их огромной стране, или Атманом философски безукоризненной Веданты, которая из века в век наступала на них с юга - с просторов почитаемого ими же Индостана?

Тем не менее, даосы упрямо изучали собственное тело, искали энергетические каналы, резервуары энергии, которые хотели трансформировать, переплавить их таким образом, чтобы смертный стал бессмертным во плоти, во всей своей "целостности", как любил повторять дон Хуан Матус. Благодаря именно их упорству мы знаем теперь акупунктуру, замечательную и оригинальную медицину и еще многое другое, чего в маленькой главе даже не перечислишь.

Тем временем подавляющее большинство народов развивало свой тональ, опираясь на идеи в первую очередь религиозные. Когда религия стала государственным институтом (а случилось это очень быстро), она посчитала своими важнейшими функциями а)сохранение в неизменном виде первоначальной догмы, т.е. консервация доктрины; б) процветание культа святыни - иными словами, культивирование священного трепета у прихожан, создающего психологическую дистанцию между сакральным и профаническим, между божественным и земным - тварным миром, миром осквернения и греха.

Ведьмовство и колдовство искоренялось не столько по причине якобы существующей конкуренции, сколько потому, что их фундаментальная идеология приближала мир "горний" к человеку, позволяла общаться с ангелами или душами усопших без специального разрешения церковной власти, т.е., как я уже говорил, возвращала человеку отобранное у него право самому вторгаться в "потустороннее".

Ведьмы и колдуны, выросшие в религиозном социуме, вовсе не были атеистами, но будучи столь же богобоязненными, понимали Божество по-своему, зачастую - более широко и ясно, как будто специально и долго занимались философией. Они чутко уловили один важный изъян в ортодоксальной религиозной мысли: боги иудеев, христиан и мусульман никоим образом не связаны с миром природы. Например, салемская ведьма Лори Кэбот в своей книге "Сила ведьмы" (Lourie Cabot with Tom Cowan. Power of Witch, 1989.) пишет: "мы докажем, что неспособность принимать другой образ и трансформировать себя противоречит реальности. Принцип существования вселенной и заключается в том, что она способна преобразовывать энергию в материю и наоборот. ...Авторы новых версий старых мифов приложили все старания к тому, чтобы отделить творца от творения и поставить его выше этого процесса. И они добились своего."

Консервативная роль религиозных институтов возрастала даже тогда, когда, казалось бы, ей на смену должна была прийти терпимость и склонность к философскому переосмыслению догмы. Например, именно на фоне распространения гуманизма и реформации в XVII веке религиозный тональ масс защищался наиболее кроваво и ожесточенно - его описание мира оказалось под угрозой. И вот, именно в этот период особенно расцветает инквизиция и разражается эпидемия процессов над ведьмами. Толерантность церкви XV века, пишет Кэбот, сменилась узко сектантской нетерпимостью к чужому мнению, которая воцарилась в Европе под влиянием реформаторства. Ортодоксальность протестанства только усилила веру народных масс в непрерывное вмешательство в человеческую жизнь адской силы.

О том, что христианство оторвало человека от природы, лишило его во имя абстрактной идеи естественной радости соучастия в творческом процессе, в содружестве природных стихий, где человек свободен и действительно способен трансформировать себя, молчаливо знали маги и громогласно писали философы. Камю, который уже мог не опасаться инквизиции, писал так: "Природа превратилась теперь всего лишь в декорацию... Прекрасное равновесие человеческого начала и природы, дружеское согласие человека с миром, возвышавшее и украшавшее всю античную мысль, было нарушено прежде всего христианством, нарушено в пользу истории. Появление на исторической арене северных народов, не привыкших жить в согласии с природой, только ускорило этот процесс. А начиная с того момента, когда божественность Христа была поставлена под сомнение, когда усилиями немецкой идеологии он был превращен всего лишь в символ человекобога, понятие посредничества сходит на нет и воскресает иудаистское видение мира. Вновь воцаряется беспощадный бог небесных воинств, любое проявление красоты оплевывается как источник праздных наслаждений и сама природа объявляется подлежащей искоренению." Многие мыслители сошлись в одном: "Триумф христианства означал конец прославления природы и планеты как высших духовных сил. Все заполнило то, что Эйслер назвала "триумфом клинка" владыческой социальной модели патернализма и патриархата." (Terence McKenna. Food of the Gods. N.Y., 1992.)

Что же касается магии, то на всех континентах ее главные постулаты очень близки мировоззрению дона Хуана. Вот некоторые из них - сравните сами:

- Тело и душа - единое целое.

- Истинная ценность - личность, которая не должна подчиняться "воле Божества".

- Нет первородного греха. Нет "добра" и "зла" вне человека.

- Сексуальность, непосредственность, юмор и игра - положительные силы, ибо удовольствие не есть грех.

Исходя из всех вышеприведенных рассуждений, мы вынуждены поставить очень важный вопрос, имеющий прямое отношение к предмету данного исследования. Чем же является учение дона Хуана Матуса? Религией? Мистико-оккультным учением? Магией? Наукой?

Здесь, я думаю, уместно вспомнить знаменитое высказывание К. Поппера: "Если теория приниципиально не может быть опровергнута, то она не является научной". Под таким углом зрения ответ на поставленный вопрос напрашивается сам собой.

Попробуйте-ка опровергнуть хоть одну из мировых религий. Как бы ни рассуждал исследователь, он обязательно наткнется на принципиальное, неизбежное препятствие - на положения, которые невозможно ни доказать ни опровергнуть. Изначальные аксиомы, лежащие в основе религии, мистической школы или традиционной магии, не позволяют самому изощренному дискурсу оказаться на твердой почве, где возможно подтверждение или опровержение - ученый всегда упирается в стену, имя которой "Вопрос веры". Вы просто верите или не верите в предложенную вам доктрину. Опровержения существования Божия так же нелепы и безосновательны, как и доказательства оного. Опровержение нирваны или колеса перерождений, скорее, напоминает анекдот, чем предмет для научного разговора.

Совсем иначе обстоит дело с моделью толтекского знания, описанной Кастанедой. Слишком грандиозный вызов бросает оно человечеству, а потому слишком явным будет его успех или его поражение. Если серьезные исследователи будут тратить годы и годы, скрупулезно исполняя все инструкции Кастанеды, полученные им от дона Хуана, то они неминуемо, рано или поздно придут к ожидаемому результату - даже после серии неизбежных на этом пути неудач. Это и делает знание дона Хуана наукой в подлинном, а не переносном значении этого слова.